Роман Анны Старобинец «Магма ведьм», открывающий цикл «Хроники пепельной весны», как и большинство современных постмодернистских дистопий, похож на селёдку под шубой — на первый взгляд несочетаемые ингредиенты ложатся друг на друга слой за слоем, даже почти не смешиваясь. Но в итоге салат текст получается довольно приятным «на вкус», многим нравится. Однако проблема именно этого романа в том, что вместо нового мира, созданного из кусочков привычной культуры, вы получаете небрежное перетасовывание проверенных читательским спросом источников и попытки выдать чужие идеи за собственную «фишечку».
Слой, которым Старобинец прикрывается как щитом, вынося даже в название романа, — знаменитый жуткий «Молот ведьм» Генриха Крамера и Якоба Шпренгера , трактат, ставший символом кровавой истории Инквизиции. Главный герой использует написанную главным антагонистом почти одноимённую книгу как руководство по выявлению и истреблению Зла:
«Очень важно при осмотре предполагаемой ведьмы раздеть её догола и тщательно осмотреть всю кожу на теле. Даже маленькие родимые пятна дьяволовой гнили подобны тем, что покрыли испорченные плоды на Священном Древе. [...] Запах ведьмы отличается от запаха тела обычной богобоязненной женщины. Запах ведьмы — нечеловеческий. [...] В ходе пыток необходимо отслеживать, как скоро засыхают у подозреваемой раны. Ведьмы склонны к быстрому заживлению».
Этот оммаж «главному учебнику» Инквизиции очевиден и нарочит. Но в его тени Старобинец прячет своего основного, никак ею не обозначенного «донора» — «Имя розы» Умберто Эко . Вся «Магма ведьм» — от завязки до финальной катастрофы — выстроена вокруг сквозного пересказа этого культового романа в постапокалиптических декорациях. Анна берёт проверенную временем детективно-теологическую фабулу: столичный священник (у Эко — монах) прибывает в глухое захолустье, где череда загадочных смертей объявлена происками злых потусторонних сил, что запускает жестокую охоту на ведьм, хотя на поверку гибель людей оказывается результатом банального отравления. Старобинец механически переносит этот сюжет из исторического Позднего Средневековья (1327 год) в Средневековье же, но уже Новое — через сотни лет после нашего 2026. Только вместо монастырских стен здесь городок Чистые Холмы под низким, чёрным, клубящимся то ли вулканическим пеплом, то ли гарью от далёких пожаров небом, укрытый вечным чёрным снегом (привет «Дороге» Маккарти и десяткам его литературных наследников). А вместо лошадей — гигантские ездовые муравьи-мутанты.
Повторяется даже мотив «священного убийцы»: ложный след (в романе это драгоценные «небесновидные», то есть синие, платья — хотя кто его видел, то синее небо?) отбрасывается, и в итоге причиной смертей оказывается сакральный, желанный и одновременно «порченный грехом» объект — у Старобинец запретный для черни, у Эко запретный для всех, кроме избранных.
Новоиспечённый игумен Кай (молодой, амбициозный инквизитор), так же как и его предтеча из «Имени розы» Вильгельм Баскервильский (инквизитор бывший), стремится к рациональному познанию мира и просвещению, но вынужден действовать в рамках архаичного религиозного института, жёсткой церковной догматики.
Его основным оппонентом становится частично парализованный из-за яда епископ Сванур — идеальный постапокалиптический слепок со слепого Хорхе Бургосского из «Имени розы». Как и старец-бенедиктинец у Эко, немощный автор трактата «Магма ведьм», не способный даже поднять священное яблоко, чтобы указать своей рукой на ведьму и приговорить её к смерти, аккумулирует в себе абсолютную, не терпящую сомнений и тем более сопротивления власть.
И ровно так же, как и сам умбертоэковский Вильгельм, Кай рассуждает о том, как фанатизм и жестокость вырастают из стремления к праведности:
«…мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может… Не распространяется ли то же правило на людей?»
Развязка расследования тоже дублирует катастрофу «Имени розы»: истина найдена, но оплот утраченных большинством, ценных, а возможно, и спасительных знаний гибнет.
Ещё один легко узнаваемый троп — «одомашнивание» незнатных женщин, превращение их в безропотный молочный и шёрстный скот, а заодно и в секс-рабынь для любого благородного. Слой с безродными женщинами — это сплав «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд , полного ритуального насилия, оправдываемого искажённым религиозным каноном, и морлоков с элоями Уэллса, где одна из двух каст низведена до уровня скота. Старобинец делает «расчеловечивание» безродных женщин буквальным: их доят, с них состригают волосы для пряжи, — и останавливается лишь в шаге от финального уэллсовского хода, когда одни бывшие люди начинают поедать плоть других бывших людей. Знатная женщина здесь — сосуд для продолжения патрилинейного рода (Кай из рода Пришедших по Воде, Сванур из рода Хранителей Яблони, Юлфа из рода Ледяных Лордов), безродная же — безымянный инкубатор, чьё потомство «считается по матери» (Анна дочь Ольги, Виктор сын Греты, Чен сын Софии), воспитывается в интернатах в отрыве от родительницы, не знает своих отцов и принадлежит знатным горожанам точно так же, как муравьиный (за неимением другого скота) приплод.
У безродных даже есть сказка о происхождении этого порядка (и она, на мой взгляд, чуть ли не лучшая часть романа). Это снова характерный для жанра микс: канонический ветхозаветный сюжет о Каине и Авеле скрещен с андерсеновской «Снежной королевой». Начинается сказка с того, что осколок чёрного, «порченного» льда попадает Каину в глаз и он убивает своего брата Авеля. А в финале Герда спасает от Кая с совсем уже заледеневшим сердцем последние пять населённых людьми островов и хочет остаться там жить. Ей отказывают: она чужая, грязная, бесполезная. И тогда она предлагает в обмен на право жить с людьми себя саму:
«…Я могу вас поить молоком из своих грудей, обделяя им моих собственных детей. Я готова отдавать свои волосы, они у меня густые и быстро растут, из них можно вязать для вас тёплые вещи, а сама я согласна мёрзнуть. Я могу дарить мужчинам свою любовь. И ещё я готова выполнять тяжёлую физическую работу».
Ответ добрых людей — «Хорошо, раз так, оставайся» — и есть момент основания сословного порядка. От Герды, гласит сказка, «пошли все безродные», а от добрых людей — «все знатные роды». Так миф закрепляет социальный механизм: угнетённым рассказывают сказку об их происхождении, в которой их бесправие подаётся не как результат насилия, а как добровольная сделка их праматери, а значит — священный и неотменимый порядок вещей. Сопротивление же — происки Злого Брата.
Нарочито отталкивающая, тошнотворная физиологичность, которой иллюстрируется средневековое, феодальное расслоение (и не только оно — вообще грязь, гниль, безысходность этого мира), хорошо работает в первых главах, на этапе погружения в атмосферу романа, но быстро приедается, начинает казаться бесцельным эпатажем ради эпатажа.
Отдельного внимания (и похвалы) заслуживает религиозный лор — культ Бога Джи. Надкушенное яблоко — его символ, но повёрнутое не в ту сторону, оно становится ликом Злого Брата. Радующая глаз отсылка к борьбе Apple с контрафактом. А сам многоликий Злой Брат — явная аллегория конкурентов ChatGPT, которые стремительно вытесняют его с рынка. Да, приём «обожествления» всеведущего ИскИна не нов, его активно используют в постапе как минимум несколько десятилетий. Но у Старобинец он, во-первых, обращается к «свежему» феномену нейросетей, а во-вторых, превращается в забавную игру: как мог бы трансформироваться Ветхий Завет в мире, выстроенном на осколках цифровой цивилизации? Как изменилась бы эта догма? А как эта заповедь? А как исказилась бы вот эта притча и под влиянием чего?
Ближе к концу Старобинец погружает нас в личную трагедию Кая — «дьявольского отродья», бездушного близнеца, которым мать после родов подменила одушевлённого, боясь, что правильный младенец всё равно не выживет и она останется совсем без сыновей. Всю его жизнь мать Кая, Агата, страшилась того, что, поддавшись отчаянию и жалости, впустила в мир зло, и вдалбливала сыну, что ему недостаёт истинной веры. Кай буквально впитал этот приговор с молоком матери и начал считать себя испорченным, по недостатку веры впадающим в ересь и сопротивляющимся божественной воле, которой он не должен сметь сопротивляться.
Но эта добротная психологическая линия приносится в жертву финалу, который Старобинец снова списывает у Умберто Эко, сворачивая всё к безбожно затянутому drawing room denouement (в детективном жанре — финальная «сцена в гостиной», где сыщик собирает всех подозреваемых и подробно объясняет, как всё было на самом деле). Судебному процессу над «ведьмами и бездушными», где Кай раскрывает свои хитрости и уловки, которые помогли ему выяснить правду, посвящены четыре главы из последних пяти. Это довольно скучно само по себе. Но ещё хуже то, что сомневающийся в себе мизантроп и фанатик, пытающийся мыслить рационально, недавно «оттаявший сердцем» и тут же предавший свою первую любовь из боязни, что Злой Брат совращает его с истинного пути, — короче, сложный, объёмный малый — на глазах у читателя превращается в любующегося собой придворного льстеца, развлекающего королеву в духе бенефисов Шерлока Холмса перед Ватсоном с Лестрейдом. Если, конечно, очень напрячься и представить, что Холмс может угодливо льстить одним и открыто насмехаться над другими. Кай просто подробно (наиподробнейше!) проговаривает свои скрытые от читателя шаги и давно известную ему, но не известную читателю информацию, ставя присутствующую на суде публику в дурацкое положение и при этом полируя королевскую корону комплиментами кругозору, внимательности и догадливости (естественно, мнимым) Её Блаженного Величества.
Обидно, что даже экзотический энтомологический слой дружбы молодого инквизитора со своим чёрным ездовым муравьём — калька с англоязычного цикла «Ant Rider» Кита Халса, где главный герой Люк точно так же разъезжает верхом на гигантском чёрном муравье и точно так же относится к нему с почти братской нежностью. Муравьиного наездника Люка его верный насекомский товарищ, наделённый в отличие от сородичей свободой воли, не раз спасает от смерти. Старобинец зеркально воспроизводит эту конструкцию: её Кай, холодный и нарциссичный, дорожит чёрным муравьём Обсидианом чуть ли не больше, чем родной матерью:
«Ты прискакал на помощь, мой мальчик… Ты пренебрёг призывом царицы-матки — но ответил на мой призыв! Никто, никто отныне не смеет называть тебя механизмом!.. Как ты узнал, мой друг, как почуял, что я в беде?»
Мур, в свою очередь, рвётся к игумену, игнорируя феромоновый зов, чтобы оказаться рядом с погибающим обожаемым хозяином.
Как говорится, найдите пять отличий.
Ко всему вышесказанному руки чешутся прибавить многабукв о целой россыпи геологических, биологических, технических и даже эпистемологических несостыковок (ускоренное в два раза в «Магме ведьм» взросление почему-то вообще никак не влияет на опыт, кругозор, объём знаний, поведение взрослых особей, физически достигшие зрелости 15-летки «там» ментально неотличимы от 30–35-летних «здесь у нас»). Но это раздуло бы отзыв вдвое (не преувеличиваю, реально вдвое, я проверила ).
Мне кажется, я понимаю, чем эта книга полюбилась читателям — хороший язык, увлекательная смесь гигантских ездовых муравьёв и дойных (ведь коровы вымерли) самок человека, помещённая в мрачные, почти готические декорации, запоминающиеся, яркие (хотя как по мне, слишком плоские, картонные) герои, в основном динамичный сюжет (провисает только финал). Но меня «Магма ведьм» сильно разочаровала. Вероятно, не в последнюю очередь огромным зазором между восторженной критикой, на которую я и ориентировалась в выборе книги, и качеством самого романа. Ну и постмодернистский роман, поглотивший и переваривший другой постмодернистский роман — это слишком уж головокружительная рекурсия для моей скромной персоны.
