Восьмого декабря 2016 г. мы все понесли великую утрату. Умер Джон Гленн, первый американский астронавт, совершивший орбитальный полет в космосе. Космонавты - это, прежде всего, люди. Об этом удивительно легко забывают, особенно когда речь идет о таких знаменитостях, как Юрий Гагарин или Джон Гленн. А людям свойственно умирать. Именно так. И не нужно говорить глупости о неумирающих героях и бессмертных подвигах. Подвиг, может, и бессмертен. Человек - нет. Из американских астронавтов "первой волны" (т.е. пилотов космических кораблей Mercury и участников одноименной программы полетов) Гленн продержался дольше всех. Алан Шепард, пилот Mercury Redstone 3 Freedom 7, совершивший суборбитальный полет и, фактически, первый американский астронавт и второй космонавт мира, умер в 1998 г. Вирджил Гриссом, пилот Mercury Redstone 4 Liberty Bell 7, тоже летал по баллистической траектории, погиб во время тренировки экипажа Apollo 1 в 1967 г. Малколм Карпентер, пилот Mercury Atlas 7 Aurora 7, умер в 2013 г. Уолтер Ширра, пилот Mercury Atlas 8 Sigma 7, умер в 2007 г. Лерой Гордон Купер, пилот Mercury Atlas 9 Faith 7, умер в 2004 г. Еще один астронавт из "великой семерки", Дональд Слейтон, так и не совершивший полет на Mercury Atlas 7, но впоследствии - пилот командного модуля Apollo 21, умер в 1993 г. Джон Гленн совершил свой орбитальный полет 20 февраля 1962 г. на корабле Mercury Atlas 6 Friendship 7. Согласно FAI он стал первым астронавтом США и третьим космонавтом мира (после Гагарина и Титова). На самом деле не так уж важно, кто был первым американским астронавтом - Шепард или Гленн. Во всяком случае, сами они об этом никогда не спорили. А вот имена, которые пилоты давали своим кораблям, всегда включали в себя число 7 - в знак единства "семерки" и признания заслуг всех ее участников перед каждым полетом. В крохотной капсуле Меркурия мог поместиться только один человек. Но каждый полет считался полетом всех семи астронавтов. Теперь из "великой семерки" не осталось в живых никого. Уходит эпоха, эпоха необыкновенных людей и деяний. Думаю, оценить в полной мере то, что делали эти люди, может только тот, кто работал в космонавтике и знаком с ее спецификой на опыте. Даже теперь космический полет - это очень трудное и рискованное дело, что уж говорить о временах Востоков и Меркуриев... Космонавтика очень человечна при взгляде на нее изнутри - там видно, как люди делают необыкновенные вещи, оставаясь при этом живыми страдающими людьми. Космонавтика выглядит странной и неживой, порой - жуткой и бесчеловечной при взгляде на нее извне - таково нагромождение сопровождающих ее иделогем и мифов. Судьбы космонавтов никогда не были простыми. И теперь нам некого спросить о том, как это было на самом деле - в необъятной Вселенной, в крохотной капсуле Меркурия, впервые.
Как уже сказано, вернусь к одной питерской загадке. Если помните мой пост восьмилетней давности, тогда не давал мне покоя один вопрос: где в Петербурге проживал Акакий Акакиевич? Что ж, теперь я знаю. Правда, мне потребовалось целых восемь лет, чтобы ответ снискать.
Вопрос припомнился вдруг, когда ступил я на Малую Морскую. Николай Васильевич жил в доме номер 17. Из подворотни выходила какая-то молодая женщина, с ней была девочка по виду лет семи. Вот они-то мне и напомнили обо всем своим внезапным явлением.
В самом начале повести Николай Васильевич упоминает о том, что можно было найти квартиру за пять рублей в месяц возле Калинкина моста. И грозный призрак, срывающий одежды с плеч честного люда, появлялся там же - как и подобает призраку, поблизости от места преступления и безвременной смерти. А что было там в те далекие времена? Почему бы не посмотреть на старые карты Петербурга? Оказывается, за мостом почти и не было ничего, разве какие-то огороды. И слева, не доходя до моста - то же самое. А вот справа стояла Коломна - вполне себе город, тот самый деревянный, с заборами и редкими фонарями. Акакий Акакиевич возвращался из центра Петербурга, шумного и светлого, постепенно удаляясь в темноту и глушь окраин. И, как следует из повести, долго-долго шел он по одной и той же улице, которая в конце концов воткнулась в огромную пустынную площадь. Что за улица и площадь такие? Если идти по Садовой в направлении Калинкина моста, то ближе к окраине мы найдем только одно подобное место: Покровский сквер. Разумеется, во времена Акакия Акакиевича никакого сквера там не было. Была площадь, вернее сказать, пустырь. Там-то и случилось непоправимое...
Коломна, пожалуй, выглядит самой правдоподобной. Тогда на этой окраине такие вот малоимущие служилые люди часто снимали комнаты и столовались у тамошних небогатых мещан. Дом, конечно, не сохранился, нечего было и пытаться его найти. Я не мог не проделать весь путь по Садовой, от Невского до самого Старо-Калинкина моста. На все ушло более часа. На мост я уже не решился подняться, только постоял немного на набережной с непокрытой головой, вспоминая об Акакии Акакиевиче. И верно, не близок был путь его...
"О, доколе сокрушаться, что из этой майхоны, Ни конец мой, ни начало мне в тумане не видны? Прежде чем в путь бесконечный соберу свои пожитки, Дай вина мне, милый кравчий! Поясненья не нужны".
Даже присуждение Нобелевской премии Бобу Дилану не сподвигло меня вернуться. Нет, так и остался сей кодекс нетронутым. Хотя было что сказать, правду говорю. Но - нет...
Но сегодня - да.
Мой последний пост датирован 15 декабря 2008. Прошло 8 лет. Все это время я ни разу не раскрыл эти страницы И ничего тут не изменилось. Или изменилось? Не важно.
Он был о Петербурге. И возвращаюсь я - о том же. Вчера - из Питера, сегодня - в LJ.
Заиндевелый, медлительный паром из Стокгольма. Кто сказал, что чашка кофе и прощальный поцелуй не согреют весь остальной путь? Хельсингфорс. Поезд сквозь непроглядную метель, белая круговерть за окнами. Вдруг разом все стихло. Потом что-то случилось снова, когда я пробирался сквозь вокзальное столпотворение на площадь.
Петербург хлынул в глаза, в сердце, в душу - снегом, ледяным ветром с Невы, а после - внезапным дождем. Вся моя тоска вдруг взметнулась разом, невыплаканная. Невский - вот он, под ногами. Хороводы вокруг, голоса в груди не уместить. По Фонтанке ветер гонит снежные острова. Но времени мало, а столько всего успеть...
Об этом еще будет рассказ. Но прежде вернусь - ведь это Возвращение! - к одной петербугской загадке, которая томила меня без малого восемь долгих лет. Я нашел ответ, и об этом - мой следующий пост.
А пока - ни минуты терпения более - сияние неба, оно проступило в свинцовых громадах снеговых облаков вдали, над необъятной Невой. Так и ты сияла на Невском и Тверской - во время оно. Счастлив я ныне.
Вовсе не самое удивительное - это то, что сегодня я вернулся сюда. Все это время - с тех пор, как рассыпалась последняя строчка - ни разу не помышлял о возвращении. Не о том речь... Сегодня - что-то странное обо мне. Знаю: никому в этой лодке человеческое не чуждо. И все же мне не приходило в голову, что могу пережить настоящее страдание по одному городу - есть такое место на Земле. Недавно оказался я в том краю. Питер, как всегда, был холодным, проникновенным и гостеприимным. Помню, как необъяснимая радость вдруг охватила меня, когда я шел по Васильевскому в предрассветных сумерках. Так легко стало на душе - будто и не было всех этих всплесков не-бытия и невыплаканной боли утрат. А почему вдруг? Питер - он и есть Питер. Славный, красивый город... Немного помпезный, немного заносчивый. Но такой дружелюбный! Близость моря - даже снег соленый. Ледяной ветер с Невы. Гололед сияет, глаза отведешь поневоле. Подворотни - так и смотрят слева-справа, зазывают, хитрые... протяни руку - и пальцами уже осязаешь холодное дыхание ступеней на лестнице, снегом заметенной. Светлые-темные, темные-светлые - в глазах, до самого дна. Столько всего здесь было - no words... А в доме, где вечером нашел ночлег... Так сладко и легко я не спал, наверное, уже десятки лет. Сегодня я стоял у окна и вспоминал о нем. И вдруг понял, что я по-настоящему тоскую по Петербургу, вновь невообразимо далекому. Не скучаю, не грустно мне - именно тоска по заиндевелым питерским окнам и безмятежным водам узкой, черной Фонтанки вдруг поднялась неведомо из каких глубин и времен... Не думайте только, что мне не нравится дома. Поверьте, я очень счастливый человек. Город, в котором я живу, порою кажется мне самым прекрасным местом в этом мире. И в Питере жить я не согласился бы, наверное, никогда. А вот еще один вопрос, который с некоторых пор не дает мне покоя. Как Вы думаете, где именно в Петербурге мог жить Акакий Акакиевич?
А ты почему не пишешь? А потому, что мне нечего сказать. Потому, что сказать, в сущности, всегда - нечего. Потому что все мои чувства и помыслы - ложные по определению. Потому что мысль изреченная есть ложь. И устами, и умом. Потому что все - все без исключения - слова и помыслы мои - ложны, бессмысленны, не интресны никому и по определению никого не касаются. Если кто-то соблазнится читать эти строки - он в большом заблуждении. Вместе со мною. Потому что твой голос уже никогда не коснется нашего слуха. Потому что здесь делать нечего. Потому что. All things are wrong.
А ведь у меня даже есть френды - странно, да? Ведь за последний год я не оставил здесь ни слова. К счастью, они меня не читают. А я - не пишу. Мне никогда не понять, зачем люди пишут столько всего. В особенности - о себе, любимых. Зачем я иногда пишу столько всего. Так мало. И так жутко бессмысленно и совершенно впустую. Но все мои френды пишут - удивительно, проникновенно и умно, и порою я глаз не могу отвести и улыбаюсь от благодарности. Они прекрасны. Все. Все они. Господи, как хорошо, что они никогда не видели меня. Они все - живые. Вы знаете, что это такое - быть живым настолько, чтобы ежедневно тратить минуты и часы на дневники, да еще открытые посторонним? Я - нет. Снова иллюзии. И все это - не сомневайтесь - абсолютно никому не интересно и никого не касается. По определению. Все.
Вчера я был повергнут в изумление космической новостью. Оказывается, Россия намерена осуществить пилотируемый полет на Марс (с высадкой космонавтов на планете, разумеется) "в конце 2030 года". Так сказал летчик-космонавт Н. Севастьянов.
Честно говоря, меня в этом заявлении более всего удивила точность представленных сроков. Подумать только, именно "в конце 2030 года".
Дело здесь не в абсурдности подобного рода проектов: любой, кто мало-мальски знаком с положением дел в современной космонавтике (мировой, не только российской), скорее всего, даже смеяться не будет. Вот точность даты - просто космическая!
Грустно. Уже хотя бы потому, что первый полет человека на Марс собирались осуществить еще в 1974 году. Кажется, этот проект был попыткой русских взять реванш после поражения в лунной гонке.
Сегодня снова День Космонавтики. Сорок пять лет... Боже мой!
Всех поздравляю с этим прекрасным и скорбным праздником.
Интересно, много ли русских знает о том, что 12 апреля 1981 года состоялся первый полет космического корабля Space Shuttle? Да, именно так, 12 апреля. Это была божественно прекрасная "Columbia", и пилотировали ее Джон Янг и Роберт Криппен. Ныне ее уже нет...
PS В английском языке корабль (ship) - это "она". Моряки, одушевляя свой корабль, думали и говорили о нем, как о женщине.
Космической эре человечества сегодня исполняется 44 года.
А космической эре моего журнала сегодня исполняется 1 год.
Ровно год назад, 12 апреля 2004 года я опубликовал в этом журнале первую свою запись, посвященную Дню Космонавтики. И вот я снова поздравляю всех.
Вот и год пролетел, как Восток-1. На самом-то деле мне он показался не дольше тех самых пресловутых ста восьми минут. Сегодня перечитал свои entries, коих набралось за это время совсем не много. Нет, не потому, что нечего сказать - сказать, в сущности, всегда нечего - просто в моей жизни слишком мало времени для дневников. Что ж, может быть, и Гагарину сто восемь минут показались годом, а может - вечностью...
Грустно это все. Не потому ли и стихотворение я открыл довольно грустное, едва сегодня утром заглянул в глубину творения праматери-паучихи? Надеюсь, автор простит меня за то, что я упоминаю его текст, не испросив позволения прежде. Просто те вещи, о которых идет речь, показались мне НЕ ПО-ОБЫКНОВЕННОМУ очевидными.
Март уже поднимает голову над миром - а все снег да снег, и утомил этот холод бесконечный. Но что же после, скажите? Умрет зима - что делать будем, без этих звезд на ветвях заледенелых, без буйства ветра повсюду? Где просияет это чудо изумленных светил - с неба до самой земли?
Когда-то мы брели наугад по заснеженным улицам, метель неистовствовала, и ты говорила мне: вот, смотри, нынче мы в самом сердце зимы, она уйдет, и больше ее не будет, смотри же, пока она не покинула нас. Звезды летели над миром... Мы падали на спину в ледяную талую слякоть, холод испепелял душу, и Северная Корона сияла ярче человеческого черепа в руке странствующего санниасина. Я полюбил это ослепительное созвездие.
А сегодня тело просит отдохновения. Сгинут снега, и тепло начнет свое медлительное движение под спутанной серо-желтой прошлогодней травой - like a cancelled smouldering - словно зола в остывающем очаге. Весна - вот наше время года.
Little darling, I feel that ice is slowly melting. Little darling, It feels like years since it's been clear. Here comes the sun...
Наверное, мне пора возвращаться домой. Почему-то вспоминал улицу Ломбард...
