В 1983 году в Мюнхене, спустя год после смерти выдающегося писателя и драматурга Хайнара Киппхардта, состоялась премьера его последней пьесы «Брат Эйхман». Более 3500 тыс. страниц протоколов допросов и судебных заседаний трансформировались в философское произведение о заключении Отто Адольфа Эйхмана, человека, который заведовал отделом гестапо IV-B-4, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса».
«Суд похож на пьесу, которая начинается и заканчивается преступником, а не жертвой», — пишет Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» Сюрреализм и какая-то театральность процесса бросилась в глаза не только ей. Дело не в наигранности как таковой, а в несоизмеримости масштаба вины отдельного субъекта и его физического воплощения. Человек, повинный в убийстве миллионов, в основном молчал, не демонстрировал никакого раскаянья, молча следил за символической защитой (адвокат у него все же был). Что же стояло за таким поведением? Какую линию защиты выбрал сам для себя Эйхман? Киппхардт предлагает свою версию событий. История Братца Эйхмана рассказанная им самим.
«Брат» в заголовке пьесы выражает не степень родства, а степень панибратства, заявляя – вот какой я простой обычный парень, ничего такого. Это ситуация, когда кто-то «включает дурака». Эйхман совершенно не принимает на себя вину за содеянное, подчеркивая, что сейчас он другой человек, что он лишь выполнял приказы, что если бы не экономический кризис, он так же добросовестно трудился бы на другом поприще, что он ни разу не антисемит, что он не принимает насилие буквально физически, каждый раз сталкиваясь со смертью лично, тут же заболевал. Он выполнял приказы и все. Время было другое. «В газетах пропечатано о совсем другом человеке, я такого не знаю – это изувер, садист, военный преступник. Там про мою жизнь такое наворочено и таким манером, что я не могу назвать это иначе, чем клеветой и подстрекательством народов на народ».
Язык братца Эйхмана нарочито народный, простой, чуть ли не безграмотный. Он включает дурака виртуозно и только время от времени под овечьей шкурой показывается волчий оскал. Даже полностью контролируя свое поведение и речь, Эйхман выдает себя, когда рассуждает о евреях, когда остается один на один с собой или ведет запись мемуаров на пленку (вот тут-то язык разительно меняется, интеллектуальный уровень совершенно другой). Эйхман то силится доказать свою невиновность, то патетично заявляет, что помилования не достоин и выбрал бы «публичное самоубийство через повешенье» (да, конечно, он желает смерти, именно поэтому после войны и бежал в Аргентину под чужим паспортом).
Но если бы пьеса сосредоточилась только на Эйхмане, она была бы делом прошлым, переосмыслением того времени и тех людей, от которых в 1982 году, когда она была написана, все дружно открещивались. Сейчас это недопустимо, сейчас никто ничего подобного не сделал бы. Проблема национальной вины, которую так тяжело и трудно проживают немцы в романах Бернхардта Шлинка (например) поднимается Хайнаром Киппхардтом максимально прямолинейно. Он безжалостно тычет в лицо своим современникам фактами того, что неофашизм существует, он никуда не делся. Поэтому приводит в пример расистские шутки о турках (проблеме эмиграции в Германии в кон.70-нач.80-х гг.), выдержку из телефонного разговора Вальтера Крюгера, второго сопредседателя объединения ветеранов-фронтовиков 1-го танкового корпуса дивизии войск СС «Лейбштандатре Адольф Гитлер» с журналистом:
«Вон, 15 апреля в Штутгарте тамошняя налоговая инспекция предписала нам подтвердить статус общественно-полезного объединения. – Пусть попробуют еще разок, мы купим три ручных пулемета МГ-42 и расколошматим к чертовой бабушке всю их лавочку. И мы, конечно, совсем не дурачки. Ведь в те времена – что такое были войска СС? Когда я в сорок третьем принимал свою роту, передо мной выстроились восемнадцатилетние юнцы, один красавчик пригожей и стройнее другого, а я из них настоящих солдат сделал. И ни один не был нацистом! Только верные юные гитлеровцы, так и рвавшиеся вцепиться в глотку этим красным»
Киппхардт разоблачает фашизм. Выводит почти карикатурно желание оправдаться, подчеркивает, что разницы между допросом Эйхмана и поведением вот того же Крюгера спустя 30 лет после войны нет. Киппхардт подчеркивает актуальность судебного дела над Эйхманом. Писатель никак не облегчает свой народ от бремени вины, он пишет «жизнь в упряжке послушания и приказов – очень удобная жизнь».
«Это чудовище, судя по всему, всего лишь самый обыкновенный человек-функция, готовый смазывать любую машину и сейчас заметно прибавивший в весе»
Эта пьеса об Эйхмане. Об ужасах фашизма и наследии Второй Мировой войны. Эта пьеса выводит зло за рамки одного человека (Гитлера или Эйхмана) и возлагает ответственность на всех, выполнявших приказы точно и беспрекословно. Эйхман не исключение. Эйхман – пример. «Мюллер мне однажды сказал: будь у нас полсотни Эйхманов – мы бы непременно эту войну выиграли. Вот тут я почувствовал гордость».
Когда пьеса была поставлена в 1983 году, она вызвала политический скандал. За те самые сцены аналогии о которых я говорила. Солдат 80х гг рассуждает о своей работе с той же колокольни, что и Эйхман. Рутина. Приказы. Исполнение. Дисциплина. Суть войны не меняется. Хайнар Киппхардт хорошо это понимал. А потому критика одной войны это критика всех войн. Оправдания одного агрессора – универсальные аргументы для другого, страна, обстоятельства будут меняться, а аргументы нет. Но аналогии не приравнивают каждую войну ко Второй Мировой, а каждого руководителя к Гитлеру. Просто суть этих процессов схожа. Корни, истоки у проблемы одни, и писатель хочет обратить на это наше внимание.
