32

На мой день рождения мне присваивали такие определения, которые я перестала с собой соотносить: это были поздравления в прошлое, куда-то туда, где ещё существовала некая личность, наполненная трепетными воспоминаниями и несущая багаж пережитого. Сейчас же здесь царит её отсутствие. Кажется, я пытаюсь склеить её остатки, копошась, как червь, и переваривая минувшее в попытке переписать наново предыдущую жизнь, но сноровка безвозвратно утрачена. Мне не с кем об этом поговорить, потому что прямым и настоящим собеседником для меня была всегда я сама, а сейчас просто панически ничего не слышу. Всегда ли я боялась перестать ощущать эту едкую внутреннюю собранность и готовность сложить ответы из мелкой россыпи пёстрых вопросов? Не знаю. Теперь на глазах пустые линзы из ничего не значащих слёз.

1. Лежу на дне в черном пространстве, будто под водой, а передо мной - танцующее по кругу с дельфинами радужное дерево;

2. Медленно плывущая льдина с усами, по которым скачут олени

Иногда чья-то внезапно оброненная фраза заставляет тебя встрепенуться, заставляет вдруг поверить, будто всё-таки слышен сквозь шумный загаженый инфопоток свист какого-то параллельного слоя, где нет антагонизма лево/право, нет экзистенциальных ужаса и дихотомий, нет дискурсивного мышления, нет бездны отчаяния и точки невозврата. А есть маленькая внутренняя родина, слабо верящая в твоё возвращение к ней. 

Давно перестала обращаться к тебе, прислушиваться к твоим желаниям. Давно перестала вспоминать о близости, о родстве. Ты как будто обросла пока ещё тонким панцирем, как будто закуталась в гладкую скорлупу. Ты бессвязно выпала из моей жизни. Забылась так легко и непринуждённо, как будто тебя и не было. Что-то незаметно накренилось и надломилось, и, кажется, уже не важно, что послужило тому причиной.

Как сложно признаться в единении со всем сущим, как сложно прилипнуть к основополагающей центральной сути и всеобщему животворящему началу. Как сложно принять истинную неразделённость с тобой, когда ты - это я сама.

Бремя звезды
Непосильное
Невозвратимо
Сожгли
Зорь дымы
Кадильные...
А сады
Вдалеке
Расцвели...
На реке,
В поле,
В краю
Одиночества,
Словно во сне
Наяву —
О воле,
О тишине
Пророчествую...
Песни пою.
Живу.
О первозданном —
Отреченная
Птица поет —
Алконост.
Празднует
Сердце мое
Пленное —
Буйное празднество
Звезд!
Все,
За душой сокрытое,
Все,
Что любимо
И что цвело, —
Пламя,
Звездью разлитое,
Невозвратимо
Сожгло.

На данный момент путь представляет собой поиск пути. Полный разворот вовнутрь, отключение от внешних провоцирующих факторов. И вот! казалось бы, ты стоишь и смотри туда, в глубину. Ждёшь сигнала. А там совсем обычная, глухая, чёрная пустота. И ни эхо, ни позывного.

Всё-таки иногда сильно устаёшь от слов. Утомляет необходимость постоянно пользоваться ими, будто кочергой, выковыривая (соль)ёные козявки смыслов из огромного, зияющего чёрной дырой волосатого носа семантики языка; утомляет ощущать себя помещённым в вакуум вездесущих лексических значений. Кругом слова, повсюду. Всё есть слова. Везде царит потребность выражать мысли посредством испражнения на несчастного собеседника нескончаемым потоком метафорического говна

Господи, как это прекрасно: с мешка картошки, только-только выгруженного из газели на промозглую осеннюю улицу, под влажным порывистым ветром облетает мягкая, как прах, сухая землица.

Обычные Вещи, проникнувшие в быт и ежедневно объединяющиеся с нами в борьбе с преждевременной смертью, проживают череду коротких циклов, которые сводятся к их ежедневному перемещению вокруг. Взял что-то, сымитировал деятельность, положил…“на место”. Что это такое за “на место”? Зачем оно пришло? Существует ли здесь в качестве подоплёки повальная убеждённость в том, что возврат некоего предмета в ТО САМОЕ МЕСТО мгновенно организует пространство во ВСЕОБЩИЙ ПОРЯДОК? В таком случае, когда уже люди сами себя на место поставят?

“What is it? What is it?” he said. “I do not wish to leave the jungle, and I do not know what this is. Am I dying, Bagheera?”

“No, Little Brother. Those are only tears such as men use,” said Bagheera. “Now I know thou art a man, and a man’s cub no longer. The jungle is shut indeed to thee henceforward. Let them fall, Mowgli; they are only tears.”

Вчера был один из тех вечеров, когда время меняет свой ход и реальность преображается благодаря звуку: существует такая музыка, которая настолько беспощадна в своей трансформирующей и паранормальной красоте, что тебя, в одночасье соприкоснувшегося с ней, одновременно приводит в ужас нахлынувшее осознание своего уродства и огромная, неконтролируемая детская радость за возможность ощущать её, быть с ней в одном потоке здесь и сейчас. И эта противоречивая комбинация создаёт между тобой и исполнителем настолько деликатную и пугливую связь, что любое неосторожное вмешательство способно всё испортить. Все эти чувства поистине романтичны. Большое общечеловеческое спасибо Bohren & der club of gore и аркто промо.

Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего.

Что чувствует человек в момент смерти физического тела? Что он чувствует, когда умирает во сне, озаряет ли его момент осознания конца?

Я бы хотела спросить у тебя, о чём ты размышлял, читая перед сном “Долгий восход на Энне”

Человек стоял в ряду одинаковых, похожих друг на друга  как  две  капли
воды, обритых и обнаженных люден, странно безликих,  странно  равнодушных, странно покорных. Человек не знал, кто он. Не знал, почему здесь стоит,  и лишь смутно помнил, что в этой шеренге есть кто-то, кого он знает, кто ему нужен. Человек старался вспомнить, старался найти знакомое  лицо,  но  все лица выглядели как зеркальное отражение друг друга. Те, кто стоял  впереди него, по  команде,  один  за  другим,  через  равные  промежутки  времени, исчезали в распахивающихся дверях. Тогда весь ряд  продвигался  вперед,  и двери  продвигались  навстречу  человеку.  Он  понимал,  что  лицо   друга необходимо  обнаружить,  прежде  чем  его  поглотит  эта  страшная  дверь. Почему-то ему казалось это очень важным. Важным для чего? Важным кому?  Он не знал, но с каждым шагом, с каждой секундой,  проведенной  в  молчаливом строю, в мозгу человека рождалось все больше вопросов и мыслей.  Мысли  не были равноценны. Одни вызывали в  его  голове  мягкое  ласкающее  тепло  и улыбку на лице, другие почему-то рождали боль. Он думал о том, как  хорошо стоять вот так тихо и ровно, как все.  Ни  о  чем  не  думать,  ничего  не хотеть, и на лице блуждала улыбка. Когда же  он  пытался  понять,  как  он здесь очутился, резкая боль словно простреливала  его  голову  от  лба  до затылка. Тогда он разбил эту простую,  в  сущности,  мысль  на  еще  более простые.  На  еще  более  элементарные  мысли.  Вот   он   входит.   Дверь закрывается. Но до этого  он  стоял  совсем  в  другом  месте.  Можно  его представить: низкий,  сводчатый  потолок.  Хороший,  надежный  потолок  из бетона.  Длинный  металлический  стол,  ремни,  приковавшие  тело  к   его поверхности… Укол. Еще укол… тонкое жужжание в ушах… и потом у  него не стало имени… А раньше? Раньше имя было… Но об этом сейчас не  надо, потому что обманутая боль возвращается с новой силой.  Постепенно  вызывая ее и укрощая, человек изучал характер этой  боли,  находил  в  ней  слабые места, учился бороться и думать вопреки запрету…  У  него  было  слишком мало времени, слишком неравными казались силы, и потому он стал  искать  в череде однообразных лиц лицо друга… Искал  и  не  находил.  А  до  двери оставалось всего четыре  шага.  Четыре  минуты.  И  тогда,  приказав  себе вытерпеть все до конца, он преодолел болевой порог и включил  закрытое  от внешних воздействий подсознание. Когда-то он умел это делать, когда-то его этому учили. Он не помнил, кто и где, да и неважно  это  было,  важен  был результат. В глубинных слоях памяти, в  подсознании  хранилось  не  только имя… И, покачнувшись, едва не потеряв сознание, едва не упав,  Олег  все же выпрямился и замер с неподвижным лицом. Теперь он вспомнил  все  и  был готов к продолжению своего нелегкого пути. Боль, побежденная просветленным сознанием и волей, загнанная в угол, уже не властвовала над ним.   Олег снял со своего мозга чужое воздействие, чужие запреты, чужую волю. Он снова стал человеком. “Прежде всего Ларт. Необходимо найти  Ларта”.  Но Ларта не было. Олег стоял последним в ряду. Значит, Ларт вошел  раньше,  с тем, что ждет его за этой дверью, ему придется встретиться один  на  один, без помощи друга. Дверь открылась, и Олег вошел внутрь. Небольшая комната, голые стены и стол посредине. Лишь через секунду  он  понял,  что  это  не стол. Вернее, не совсем стол.