В поезде напротив меня уселась прелестная девушка, тонкая и гибкая, как ивовый прут, и воняющая чесноком, как баранья лопатка, в которой пытались замаскировать мышьяк. Притом свежесть и острота аромата сообщали, что это не вчерашняя ошибка — нет, именно утренний смузи из лепестков роз и росы она приправила чесночной головкой. Я захихикала, вспоминая, что сама постеснялась облиться шалимаром, потому что кому-то ехать рядом два часа. Но какой из нас был бы букет!

В лёгкой тошноте добралась до Тель-Авива и вышла в полдень. Я возвращалась с севера, который неуютен мне, потому что люди там одинакового цвета — когда после ТА попадаешь в однородный расовый состав, возникает тревога «а где все, а чо случилось». Но вот я вернулась, шла по Левински и все были на месте: чёрный бродяга в идеально белых кроссовках, красивый брюнет в невесомой льняной рубахе, баюкающий уколотую вену, сумасшедшая старуха лет сорока пяти, которая только что поднялась с земли на углу с улицей Членов и теперь рывками двигалась сквозь толпу. На асфальте остались следы её завтрака: две по сто баночки из-под водки и два пакетика от сока. Чуть дальше лежал аналогичный вчерашний набор, есть у неё свои милые маленькие традиции.

Мне тоже было дурно с утра, я тоже шла, лёгкая, как кирпич, и целеустремлённая, как пёрышко, падающее с небоскрёба. Думала привычно про свои другие жизни — сколько их у меня?
Первая до семнадцати лет, в которой я была нервной начитанной девочкой и маленькой библиотекаршей в Подмосковье. Вдруг уехала в Сибирь, стала женой и юной матерью. Потом вернулась, влюбилась и сошла с ума, как теперь понимаю, насовсем. В следующей жизни переселилась в Москву, перестала быть приличной менеджерской женой и вышла за какое-то хиппи, купалась голой. Потом сделалась писателем, сменила имя и впрыгнула в самую публичную из своих жизней. Однажды вместе с этим новым именем переехала в Тель-Авив в следующую, бедную и неприкаянную жизнь. С тех пор не было в этом городе дней, когда я не жалела о снеге и брошенной карьере, и не было дней, когда я не чувствовала бы счастья хоть на мгновение.

Тель-Авив рассыпает радость, как острые тонкие иглы, которые впиваются в тебя в самые неожиданные моменты. Или осколки стекла, на которые то и дело наступаешь. То и дело рана, то и дело радость. Он высасывает из тебя деньги вместе с кровью, а взамен впрыскивает дозы. Когда идёшь по песку в линии прибоя, загребая ногами ласковую воду. Когда поднимаешь голову и видишь на горизонте силуэт отдыхающего дракона — Яффо. Каждый из странных домов, которыми полон город, каждый цветущий куст и дерево — жаккаранда, табебуйя, делоникс, олеандр. Запахи — флёрдоранжа, чубушника, дождя, булочек. Вкусы — грейпфрута с ветки, приторных пончиков из Роладина и морской соли. Звуки — смех, музыка, самолеты и голос тель-авивского дезинсектора*, который катается по городу на безумном автомобиле, распевая песни собственного сочинения. Ветер — с моря, из пустыни, горячий или свежий, вышибающий из тебя прошлое порывами до двадцати двух метров в секунду, до десятка лет за один вдох.

Я среди города то ли крыса, то ли призрак — бреду незаметно, не становясь его частью и не имея сил уйти. Будет ли ещё жизнь, хочу ли я, чтобы была? Я, кажется, ничего не решаю, у меня в крови город — бежит по венам и жжётся, светится и хихикает. Однажды, может быть, переломаюсь и соскочу, упаду в снег, научусь дышать холодом и ходить в колготках. Но пока-то у нас жара.

*кто не верит, ролик ниже, как и тележеньк, из которой текст

Песня про тараканов


Телега https://t.me/ketro