СЕБЕ И ДРУГУ
Владимиру Аникину
И тварь дрожащая и право имею
и право имею творить и любить,
из дымки прошедшего нить
сквозь сердце протянута. Девку как фею
представить в стихах, её образ в камею
спешить воплотить или — в розу, но с плотским
и вкусом и запахом: пусть Евы дочь
с немым содроганием смотрится в ночь
как в зеркало, песенкой слыша влюбленность мою…
Что я… Многим
подобен скоту, да! — – но с разумом! Водки
налью тут же выпью и снова пою,
про жизнь и про смерть, и про Душу свою,
про — часто — как стены — сжимают дела,
заботы и тяготы как в лабиринте:
и справа стена и слева — стена,
и свод сверху давит, а выкриком киньте
в пространство — ни эха, ни рыка в ответ,
тут есть Минотавр, но ниточки нет
живой путеводной…
А ниточка есть!
и падая, и озираясь окрест,
знай — греет, спасает на ниточке крест
и храм ждет тебя,
в нём…
Об этом потом.
Искусство пьянит, и ведёт и живит,
глядь: Роберт-то Фрост всё в колодец глядит,
Шекспир тихо в «Глобусе» весь реквизит
свёл к списку, и почерк размашист. Ду Фу,
устав от историй, приник к рукаву
раскосым лицом, а Вергилий и Данте
беседуют тихо, Омар Хаям манты
жуёт, запивая заморским вином,
а я — уживаюсь с дурацким стишком…
Все — заняты делом.
И песенка длится,
девица поёт,
И жизнь со смертью ведёт хоровод…
Стоишь как дурак на снегу — «Что тут мелом
мне нарисовать?»…
Ничего. Только — глядь:
летят с криком галки, покрыв небосклон
крылатою жизнью…
О чём я? О чём?
