Очень много мессий

Нок, Артур Дарби. Обращение. Старое и новое в религии от Александра Великого до Блаженного Августина СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2011. 352 с.

Старая уже, классическая книга известного ученого. Интересные очерки про умонастроения первых веков нашей эры. Мессии, пророки, мистики и посвященные чуть не толпами - от Египта до Милана. Восточные религии завоевывали Рим. Тут и взгляды самих проповедников и мессий, тут и отношение среднего человека того времени к этому множеству культов.
Картина живая и, как кажется, позволяет представить это давнее многоголосие. Когда еще живы были языческие верования - автор подробно говорит, какими они были и насколько оформленными - когда митраизм соревновался с христианством, гностицизм с манихейством...

Занятные откровения о действии растений - дает понять, как тогда воспринимались знания о ботанике

Цельс сообщает о множестве пророков, которые, прося милостыню, слоняются по Сирии и Палестине и ведут себя как прорицатели: «Каждому удобно и привычно заявлять: "Я — бог, или дух божий, или сын божий. Я явился, так как мир погибает, и вы, люди, гибнете за грехи. Я хочу вас спасти. И вы скоро увидите меня возвращающимся с силой небесной. Блажен, кто теперь меня почтит; на всех же прочих, на их города и земли я пошлю вечный огонь, и люди, не сознающие своих грехов, тщетно будут каяться и стенать; а тем, кто послушался меня, я дарую вечное спасение"» (Orig. С. Cels., VII, 9).
Цельс говорит, что он сам уличал таких людей. Кажется, что эта картина кое-чем обязана некоторым чертам христианства, так как такая угроза гибели космоса подходит только для мессианского контекста.
Около середины II в. н.э. всеобщее внимание привлек Александр из Абонотиха, маленького городка в Пафлагонии. Юношей он поступил в ученики к врачу, который был спутником Аполлония Тианского, знаменитого неопифагорейца, которого мы называем пророком. От него Александр научился, по словам Лукиана, магическим хитростям для помощи людям в любовных интрижках и нахождении спрятанных сокровищ, а кроме того, без сомнения, усвоил и гораздо более серьезные религиозные идеи. Затем Александр заключил сделку с неким Кокконом, автором песен для хора, решив для собственного обогащения основать оракул, для которого они купили большую ручную змею. Эта парочка приходит в Халкедон и прячет там бронзовые таблички, утверждающие, что в ближайшем будущем Асклепии, а вместе с ним и его отец Аполлон переселятся в Понт и обоснуются в Абонотихе. После того как эти таблички были найдены, жители Абонотиха, где уже существовал культ Асклепия, сразу проголосовали за постройку храма; был заложен фундамент. Коккон остался в Халкедоне, составляя двусмысленные пророчества, там и умер; Александр же довел дело до конца. Однажды он появился на улице одетый Персеем и продекламировал оракул, в котором заявил, что он — потомок Персея, и в нем течет кровь Подалирия. Было сфабриковано и Сивиллино предсказание о нем.
Таким образом, почва была подготовлена пророчеством — силой, важность которой мы рассмотрим в XIII главе. Александр продолжал воздействовать на публику, пуская пену изо рта, а затем подстроил обнаружение яйца в фундаменте храма.
Возникла идея, что маленькая змейка, которая появилась из этого яйца, была истинным Асклепием. Через несколько дней Александр показал настоящую большую змею, в которую, как считалось, с чудесной скоростью вырос тот змееныш; голова настоящей змеи была спрятана, а вместо нее демонстрировалась полотняная, выставленная из-под Александровой бороды. Простой народ толпами шел смотреть на чудо. Бог пришел в свежести юной силы в мир, в котором традиционные божества казались древними и далекими. Новость распространялась, и множество народа из Вифинии, Галатии и Фра-кии стало прибывать в Абонотих; началось производство картин, статуй и культовых изображений бога по имени Гликон.
Сверхъестественная личность вполне могла получить новое имя: согласно позднему мифу, Ипполит, когда его вернули к жизни и он воплотился в Немее, стал известен как Вирбий.
Возможно, эта идея обязана своим возникновением пифагореизму, но в любом случае, если человек при перевоплощении получал новое имя, то почему Асклепий в новом облике — в виде змеи — не мог получить его?
Затем Александр объявил, что начиная с определенной даты новый бог будет пророчествовать. Люди должны были записать свой вопрос и, сложив пергамент, запечатать его. За-тем Александр забирал эти свитки в святая святых, вызывал через глашатая и жреца тех, кто послал вопросы, и возвращал им свитки запечатанными, как и раньше, но с приложенными ответами; это было возможно при помощи несложного жульничества. Все было налажено, и Александр повсюду рассылал разносчиков слухов, чтобы они рассказывали об оракуле и его успешных предсказаниях. После этого начали приходить люди со всех сторон света с жертвами, вотивными приношениями и богатыми дарами самому пророку.
Это особо интересный момент. Несомненно, слава оракула основывалась на его собственных заслугах, но мы можем не сомневаться, что пророк ничего не оставил на волю случая и занимался настоящей пропагандой. Хорошие коммуникации, которые предоставляли дороги Римской империи, и единое культурное пространство сделали подобную работу возможной и весьма плодотворной. Далее, как говорят, Александр боролся со скептическим отношением к себе эпикурейцев. Со временем он добился расположения Рутилиана, высокопоставленного римлянина и губернатора Азии, женившегося на дочери Александра, которую Александр, как он сам утверждал, имел от Луны. Амбиции пророка росли. Он разослал эмиссаров по всем городам Империи, предупреждая об опасностях эпидемий чумы, пожаров и землетрясений и обещая им надежную помощь.
Здесь мы наблюдаем широко распространенное желание получать информацию непосредственно из сверхъестественного источника; к этому стремлению мы обратимся в следую-щей главе. Александр шел навстречу и другим религиозным ожиданиям. Он учредил ежегодные празднования мистерий, которые длились три дня и изображали рождение Асклепия, обнаружение Гликона, союз Подалирия и матери Александра, и наконец, любовь Луны к нему и рождение их дочери. В этих церемониях верующие могли увидеть позолоченное бедро Александра, так как он сопоставлял себя с Пифагором (в одном из его оракулов утверждалось, что Александр — перерождение Пифагора). Здесь мы наблюдаем популярность визуализации священной истории и представления мифа в действии.
В надлежащее время пророк умер. Некоторые из его ком-паньонов надеялись наследовать ему, но Рутилиан решил, что место пророка должно остаться за Александром. Культ Гликона остался в чести в Абонотихе, как нам известно из изображе-ний змеи с человеческой головой на его монетах вплоть до прекращения ее чеканки; об этом свидетельствуют и находки в Никомедии, и посвящение в иллирийском Апуле. Таким об-разом, культ, который искусно совмещал старые и новые идеи и умело использовал рекламу, занял прочную позицию в со-временном ему мире. У людей возникало желание принять его и уверовать — хотя, конечно, не совсем в нашем смысле.
Гликон — великолепный пример того, с помощью каких методов культ мог привлечь внимание публики.

Более известные культы, без сомнения, тоже пользовались искусственными чудесами. Благовония, которые в Гнафии ку-рились без огня; чаши с водой, ежегодно превращаемой в вино в Элиде; винный источник, который каждый год бил на дио-нисийском празднике на Андросе и Теосе, требовали неких махинаций. Возможное свидетельство использования техники обнаружено в Коринфе, и у нас есть основания верить в существование неких сознательно произведенных сверхъестественных эффектов в египетских храмах во времена Империи, хотя и не факт, что причиной того, что двери святилища открывались, когда зажигался огонь для жертвоприношения, и закрывались, когда он гас, или того, что когда открывались двери храма, то издавались звуки труб и тому подобного были остроумные приспособления Герона. Даже имея дело с подобными явлениями, мы должны остерегаться слишком легко обвинять кого-то в заведомом обмане. Древнеегипетская магия и ритуал опирались на предположение, что материальные объекты и люди могут рассматриваться в новом, сверхъестественном контексте и значении. И дионисийские чудеса были драматическим представлением, изображающим в определенных условиях времени и пространства то, что, как считалось, бог и его спутники делали в древние времена. Так или иначе люди мог-ли, да и сейчас могут, занять позицию, которая никогда не позволит им задаться вопросом, что они хотели сказать тем или иным действием

Итак, в этих формах пропаганды мы должны видеть то, что можно назвать религиозным духом, даже если мы и не можем назвать религией то, во имя чего это делалось. Религиозному духу нет необходимости быть глубокомысленным или догматическим; здесь, как и во многих других случаях, объяснения, которые мы сами даем своим действиям, часто явля-ются только рационализацией нашего консерватизма и наших побуждений.

Человека подчинили всеобщему закону и оставили с ним один на один. Божество, которое распоряжается своими вассалами, должно быть выше этого закона. Так, Бел был Fortunae rector (Владыкой Фортуны), и был способен изменять ее решения. Позже мы увидим, как Исида говорит Луцию, что она может продлить его жизнь свыше срока, определенного судьбой. Один текст описывает чудо Сераписа, включающее победу над Moira (Участью), хотя и не над судьбой, предопределенной звездами, так как болезнь была перенесена на другого человека, родившегося при такой же констелляции. Особенно важно то, что даже почти канонические «Восхваления Исиды и Осириса», упоминавшиеся выше, говорят: «Я побеждаю судьбу, и судьба повинуется мне». Силу стремления освободиться от рока, вызванную этими верованиями, демонстрирует частота, с какой это освобождение обещается в эзотерических церемониях. Так называемые «Халдейские Оракулы», якобы полученные Зороастром, но скорее всего созданные во II в. н.э., уверяют, что theurgoi (теурги), совершающие описанные тайные ритуалы, не подвержены власти судьбы; герметический фрагмент обещает «благочестивым» то же самое; Сервию известны некие «посвящения», которые защищают людей от ударов судьбы и которые спасают от смерти, разве что только люди сами не покончат с собой

Августин в изло-жении содержания «О Граде Божием» с шестой по десятую книгу указывает в качестве одной из своих целей опровержение идеи о том, что жертвоприношение языческим богам полезно из-за жизни, которая наступит после смерти (Retr., II, 43); жена Веттия Агория Претекстата в своей эпитафии благодарит своего мужа, за то, что он освободил ее от рока смерти (при помощи посвящений) 4.
В I в. н.э. образованные люди обычно сомневались в загробной жизни, но сила протеста Плиния показывает, что это отрицание не было всеобщим и многие опасались холодной несчастной жизни во тьме, подобной той, что изображена в одиннадцатой песне «Одиссеи», или реальных мук и наказаний. Призрак, от которого эпикурейцы стремились избавить человечество, не был полностью вымышленным. С другой стороны, бессмертия иногда можно было добиться, как добиваются награды. Над христианством насмехались из-за обещаний воздаяния и наказания, но насмешки показывают, что этот призыв имел эффект.

Существует очень интересная параллель к этому фрагменту: текст, предпосланный астрологической работе о ботанике — письмо Фессала императору (возможно, знаменитого врача и астролога Фессала Траллийского Нерону или Клавдию).
Это письмо рассказывает о том, как автор, получив образование в Малой Азии, отправился в Александрию и там продолжил свои занятия. Попытка Фессала воспользоваться сочинением, предположительно написанным фараоном Нехепсо, оказалась неудачной и привела его к отчаянью, которое казалось тяжелее смерти. Затем он отправился вглубь Египта, и его душа подсказала ему, что он будет общаться с богами. Он неоднократно простирал руки к небу в молитве с просьбой удостоить его видения во сне или какого-то божественного знака, после которого он отправится обратно в Александрию, а оттуда — на родину. Повсюду он расспрашивал, остались ли в этом месте какие-нибудь волшебные силы. Наконец, найдя почтенного пожилого жреца, который заявил, что покажет видение в блюде, наполненном водой, Фессал упал к ногам этого человека и горько плакал до тех пор, пока жрец не пообещал ему откровение. После того как они постились на протяжении трех дней, которые показались Фессалу долгими, как год, жрец спросил его, хочет ли он общаться с духом или с богом. Хотя жрец был против, Фессал выбрал Асклепия. Тем временем жрец подготовил «жилище». Фессал сел внутри этого «жили-ща» перед троном бога, а жрец вышел и запер его внутри. Тут же бог, явившийся ему одному в изумительной красоте, поднял правую руку и приветствовал Фессала такими словами:
«Благословен Фессал, который уже почтен богом, и в будущем ты будешь почитаем людьми как бог, когда твой успех станет известен; спрашивай, что ты хочешь, с радостью отвечу тебе на все». Фессал, который тайком записывал слова бога, спросил, почему, используя советы Нехепсо о силе растений, он не может добиться успеха; Асклепий ответил, что Нехепсо дал эти советы, пользуясь не божественным откровением, а своими непревзойденными знаниями, а Фессалу надо узнать только то, когда и где эти растения должны быть собраны. Асклепии дал ему это знание, а он записал.

Мы рассмотрели длительную эволюцию античной религиозности. Мы видели появление чужеземных культов в мире иных традиций; мы видели, как некоторые из них утверждали себя и укрепляли свои позиции в рамках культуры, в которой они оказывались. Но эти культы, что в общем-то весьма странно, не произвели серьезных изменений в умах тех людей, среди которых нашли себе поклонников. Наш образ мысли полностью находится под влиянием христианства. Мы понимаем религию как «все или ничего». Для нас религия означает прежде всего точку зрения на мир и душу. Таинство и ритуал могут казаться необыкновенно важными, но это так лишь постольку, поскольку они относятся к убеждениям — идее искупления, первородного греха и благодати. Для древних же сущностью религии был ритуал, который рассматривался как процесс обеспечения безопасности и поддержания правиль-ных отношений с миром неизвестных сил, окружающих чело-века, и миф, который давал основание для ритуала в традиции и традиционный же (но меняющийся) взгляд на эти силы.

Обычно тот, кто изучал философию всерьез, получал удовольствие от созер-цательной жизни. Это было мистическое созерцание — как мы узнаем из платоновского «Пира», Сократ во время похода на Потидею простоял, задумавшись, весь день и ночь, а затем, на рассвете, помолился Солнцу и пошел своим путем.